Юрский С. А. Из тумана
Драматический театр тяжело болен. В состоянии полураспада. Появились мутанты. Театром стала ресторанная эстрада, показ мод, стриптиз, монологи конферансье, рок-ансамбль, литмонтаж, цирковая клоунада, выступления спортсменов-профессионалов, самодеятельные живые картины, забавы затейника, парковый аттракцион – все, все называет себя театром. Значит, это лестно – быть театром. Многовековой авторитет этого имени влечет. Песня, к примеру, – это хорошо: голос есть, публика есть, успех есть. А «театр песни» почему-то лучше.
Мутанты обставляются всеми внешними признаками театра. Иногда, на волне успеха, они самодовольно говорят: «Мы новый театр, старый умер, он родил нас, мы взяли от него все лучшее и пошли дальше. Мы уже далеко». И зрители тоже бегут к мутантам, забывая прежние привязанности. Зритель сам становится мутантом. Звезды вспыхивают и гаснут, сменяют друг друга со все большей скоростью. И в этом вихре вдруг... иногда... из воспоминаний, из полузабытых детских впечатлений, из рассказов родителей, знакомых, случайных встречных, как живой, возникает образ того, что есть настоящий театр: с актерами, артистами, обладающими даром перевоплощения в другого человека.
Высокая волна драматического театра прошла. Не так далеко это время, и все же далеко. Почти все знаменитости кино были театральными актерами. Они могли подтвердить свою профессиональную состоятельность умением владеть зрительным залом. Постепенно пошло снижение. Словечко «звезда», которое лет двадцать назад употреблялось только иронически, всегда с легкой примесью кавычек, – словечко это вдруг показало зубы и попросило не шутить в его адрес. Звезды стали множиться. Высшим, а затем и единственным удовольствием стало вручение цветов и получение автографа (тем самым прикосновение к знаменитости). В трудные времена очень велика ответственность тех, кто решил продолжать служить этому искусству, кто избирает его делом своей жизни, Как добраться до твердой почвы, когда прибой так сильно тянет назад, в пучину? Терпеть, бороться, не. ждать наград – сейчас не время. Хранить это искусство, которое вошло в поры многих, многих людей и еще обязательно понадобится многим и многим людям. Это – традиция, это – история это – способ бытия нашей страны. Театр периодически играл здесь более чем значительную роль и никогда не был только развлечением.
И именно в это время для многих, молодых и старых, начинающих и опытных, для меня в том числе как надежда и свет, все яснее проступает из тумана, путаницы и незнания фигура великого артиста – практика и теоретика – Михаила Александровича Чехова.
Он родился сто лет назад. Тоже был конец века. Тоже был крах театра. Потом была большая волна, поднятая Станиславским и МХАТом. Он взлетел на этой волне. И тоже волна спала и сменилась мертвой зыбью. И тогда он стал писать, чтобы себя и других научить выживанию во времена краха, во имя любви к бессмертному драматическому искусству, во имя уважения к собственному таланту, который, как он ощущал, дан ему Богом.
Я бы хотел для интересующихся кратко изложить свой взгляд на три проблемы, связанные со школой Михаила Чехова!
1 . Отличительные особенности метода.
2. Причины значимости метода именно для сегодняшнего дня.
3. Опыт практического применения.
Главным исходным свойством драматического артиста Михаил Чехов считает воображение. На первый взгляд это кажется очевидным – любой художник должен обладать воображением. Но театральный актер – фигура особенная и... сомнительная. Существует небезосновательное подозрение, что он вообще не принадлежит к числу художников. Он ремесленник. Всего лишь обладатель определенных данных и набора приемов, которые более или менее успешно использует по чужому заданию. Немало крупных деятелей театра откровенно (или случайно пробалтываясь) видели в актере лишь инструмент, куклу, фигуранта, сверхмарионетку, полость, в которую нужно дуть, чтобы получить определенный тон-резонатор.
Зачем инструменту воображение? То есть оно может быть и не плохо, но в дело неупотребимо. Зачем актеру воображение, когда вокруг столько творцов? Автор, режиссер, художник, композитор! Ему – актеру – дадут текст, скажут куда идти. Его оденут и загримируют и дадут сигнал на выход. А от него-то самого что требуется? Талант! Значит: внешность, голос, память, гибкость тела, обаяние... Немало, а?
И в награду – аплодисменты, цветы, а бывает, и слава! Так вот – не к такому актеру обращается М. Чехов, не о нем говорит. Вслед за Станиславским он обращается к актеру-художнику, к артисту, который умудряется или пытается в исполнительском искусстве стать творцом. Может быть, это идеализм? мечтания, выдумки? Нет! И Станиславский, и Чехов видели таких артистов, сами были такими артистами, сознавали это, хотя публично никогда об этом не говорили.
Может быть, это просто высшая мера таланта? То есть наилучшая внешность, голос... наибольшее обаяние?.. Нет! это не количественная разница. Это другое качество; другие цели и другие источники вдохновения.
Слава – дама с плотной повязкой на глазах – одинаково может прикоснуться как к актеру-инструменту, так и к артисту-творцу. И тот; и другой могут вполне оказаться достойными ее. Но им бессмысленно вступать в соревнование друг с другом, потому что – повторим – у них разные цели. Это бессмысленно, все равно что сравнивать результаты двух спортсменов, бегущих на разные дистанции. Это вопрос смысла существования, мироощущения. Один – в принципе – атеист в профессии, другой – в принципе – верующий.
Итак, воображение – мощный, сильнее, чем у обычного человека, поток. Чтобы быть правильно понятым, могу назвать имена великих из той и из другой категорий: Среди великих исполнителей – Петр Алейников, Ростислав Плятт, Марчелло Мастроянни. Среди великих творцов – Чарльз Чаплин, Фаина Раневская, Анна Маньяни. Михаил Чехов видел свою задачу в формировании артиста-творца. Значит ли это, что он обращался к некой элите? От части. Чехов нужен и понятен далеко не каждому. Но если это и элита, то никак не оформленная: вход и выход свободны. Границы не существует. И каждый, кто почувствует потребность, может пить из этого источника. Никакого деления на «избранных» и прочих тут нет.
А есть ли отличие от системы Станиславского? Ведь и в ней художественный образ – существенное и высшее достижение драматического актера? Отличие есть, и очень. Станиславского образ – результат всей работы, если она была успешной. Для Чехова образы - ежедневный материал работы. Станиславский начинает с «я» в предлагаемых обстоятельствах. Чехов начинает... впрочем, нужен пример. Возьмем условный кусок: император вышел в приемную и увидел, что все гвардейцы спят.
По Станиславскому: прежде всего, не играйте императора. Император тоже человек и имеет нормальные реакции: У него нервы, руки, ноги – как у нас. Вас многое с ним роднит. Итак, вы император и войдите в комнату. Зачем? Ну, скажем, вы несколько раз звонили и никто не откликнулся. Вот первое предлагаемое обстоятельство. Какое действие? Вы хотите проверить: не ужели в приемной никого нет? все покинули пост? И вдруг видите - все здесь, но спят. Не думайте об императоре. Это вы звонили и вы вошли проверить. По Чехову: какой импульс у вас возникает от этой сцены в Контексте целого? Тревога? Смертельная опасность? Комическая неожиданность? Задайте этот вопрос своему воображению и покажите полученный ответ. На пример: он ворвался в приемную, как бы... вариант: он пугливо заглянул в приемную, появилась только голова и рука, тела не видно, оно прячется. Вариант: он, по-военному ставя ноги, подошел к двери в приемную и толкнул ее сильной рукой. Тело было прямым, выражение лица холодным...
В чем разница? В первом случае ищется сходство «я» и персонажа. Это обживание пространства. Это еще не искусство, это поиск своей органики в предлагаемых обстоятельствах.
Во втором случае ищется различие: «я» выполняю простую задачу так, как выполнил бы ее он – мой персонаж. Я (как и в первом случае) не играю императора, еще не играю, но Я действую по законам его органики. Я воплощаю возникший у меня образ этого куска. Здесь присутствует уже и содержание (что?), и форма (как?), и первый мимолетный набросок характера (кто?). Это уже искусство.
И в том и в другом случае это вовсе не результат. Но если у Станиславского из крупиц правды где-то далеко маячит создание образа, то у Чехова идет работа только с образами. Здесь сразу заложены и жест, и сформированное отношение частей тела («психологический жест»), определенный уже «не мой» ритм и даже (невольно) начатки стиля – потому что этот «он» все-таки не простой человек, а император.
Скажут: так может надо «для императора» выпятить грудь, выкатить глаза, выдвинуть вперед челюсть и будет готовый портрет? Нет, не надо. Потому что это не вами созданный образ, а копирование картинки какого-то плоского карикатуриста. Здесь вопрос вкуса и таланта.
В том и «опасность» школы Чехова, что в ней нельзя долго скрывать отсутствие таланта. Здесь нужна быстрота реакции. Можно ошибиться, но нужно уметь быстро поправиться. В длинном же пути от простой огранки к далекому образу можно иногда годы вводить в заблуждение себя и других. И сколько несчастных только под старость начинают понимать, что они выбрали не тот путь, что огранка, столь трудно поддающаяся, — это только подножие искусства, что сцена для них (как жутко в этом признаться!) сплошная скука, или мука.
Возражение: разве не бывает медленно, не сразу раскрывающегося таланта? Ответ: бывает. Но если в прошлые десятилетия такой талант имел шанс - иная структура театра, иные взаимоотношения, – то в наше жестокое время лучше сменить профессию. Или… или надеяться на традиционную «систему», ведь ее никто не отменял и есть знатоки. Ведь никто, надеюсь, не собирается «внедрять» систему М. Чехова как нечто обяза ельное и единственное.
И еще: не будем забывать, что Чехов – продолжатель и ученик Станиславского. Я подчеркивал различия, но тут нет конфронтации. Станиславский создал Библию театрального артиста, а творческое житие Чехова дает путь живого к ней прикосновения.
Для Михаила Чехова творчество артиста несомненно имеет религиозный оттенок. Воображение для него – не игра фантазии; неклиповое мелькание образов, а целенаправленный поиск. Он настаивает на том, что создание артиста (роль и спектакль в целом) имеет объективный характер. Работа актера, режиссера - не своеволие, не каприз, а всегда осуществление высшей, внеличностной задачи.
Человек живет в мире, у него есть собственный опыт и генетический опыт поколений. Но кроме этого есть Высший дух. Творец всего: в Его царстве хранятся истины. Разум человека делает его существом, в котором соединяются, пересекаются чувственный мир и мир Духа.
Воображение артиста – специфическая и вполне материальная способность посылать сигналы-вопросы в Высший мир с большей энергией, большей скоростью и суметь зарегистрировать и выразить ответные сигналы. Желание успеха, понимания, высокой моральной и материальной оценки обществом творчества артиста – это желание несомненно присутствует. Но оно отражает лишь одну сторону смысла деятельности.
Вторая – не менее важная – духовный рост артиста в процессе творчества.
Обе стороны находятся в живом взаимодействии. Слишком большое расширение одной за счет другой опасно. Меру равновесия, исходящие из нее выбор и решения может определить только сам артист.
Поэтому вывод: в отличие от поддерживаемого многими мнения артист ответствен за пьесу, в которой он играет, и за спектакль, частью которого он является.
В наше время – жестокое к искусству вообще и к драматическому в частности – очень важно найти твердую позицию во взаимоотношениях с исчезающим и возникающим рынком. Именно Михаил Чехов своим, казалось бы, техническим, но прочно стоящим на философско-религиозной основе методом предлагает такую опору.
Чехов не рассуждает о том, что актер в частной жизни должен быть морален или религиозен. Это дидактика. Он напоминает всем строем своих произведений, что самая профессия артиста есть высокое служение, соприкосновение с высшими духовными ценностями. Это крайне важно именно сегодня.
Одна из главные бед современного театра (которую, правда, некоторые считают достоинством и как раз признаком современности) – потеря чувства целого, фрагментарность, отрывочность мышления. Дело не в том, что сегодня малые, формы оказались предпочтительнее, – в конце концов, одноактовки и скетчи ничем не хуже эпических полотен, – дело в качестве. Беда в том, что фрагментарно само мышление.
Никак не хочу сказать, что достаточно почитать Михаила Чехова — и все наладится, встанет на свои места. Процессы развала, гниения, декаданса имеют сложный комплекс причин. Но очень важно, что Чехов в своем творчестве идет от общего к частному, от целого к детали. Может быть, это абсолютное исключение в теории актерского искусства? Может быть, это спасительный якорь?
Один подход: мы много нашли, много наработали, теперь попробуем сформулировать сверхзадачу.
Другой, чеховский: мы почувствовали атмосферу целого, мы можем в психологическом жесте выразить его структуру, теперь пора заняться деталями. Каждый кусок будет освещен общим смыслом. Наш труд может сколько угодно отражать земную бессвязность, но он соотнесен с небесным единством.
Четыре сферы взаимодействуют в человеке:
– интеллектуальная и ее энергия – мысль,
– телесная и, по волевому приказу, ее энергия – действие, жест,
– эмоциональная сфера и ее энергия – чувство,
– наконец, душевная сфера и ее энергия – интуиция.
В какой-то мере все четыре сферы учитываются в любой театральной системе. Разница определяется тем, как расставлены акценты. У Станиславского главная линия натяжения между телесной и эмоциональной сферами: от физического действия к пробуждению живого чувства.
Мейерхольд – гипертрофия возможностей тела, все остальное в буйной смеси отдано режиссеру – автору спектакля.
Брехт – нарочитое приглушение эмоций. Усиление рационального начала в артисте.
Чехов – в своей системе упражнений и приемов активно использует три первые сферы, но единственную цель видит в пробуждении энергии души. Он говорит: «При выполнении любого физического упражнения нужно прежде всего иметь в виду психологический его аспект», он говорит о «мыслящем сердце». Но цель... цель всегда «духовный элемент или, точнее... искры от пламени, лучи, идущие от нашего высшего, сияющего духовного начала».
Слишком смело, может быть, проводить резкие грани между творческими устремлениями гениев, а по тому подчеркнем еще раз — конечно же, все четыре сферы учитываются и, в лучших творениях, проявляются у каждого из них. Но выбор приоритетов в ежедневной работе крайне важен. В нем индивидуальность каждого и... путь следования для учеников и адептов. Можно выбирать...
Я выбрал Чехова. Это случилось где-то на середине пути, примерно после 15 лет работы на сцене. Впрочем, только тогда, в конце 60-х, и стала возникать из небытия фигура полузапрещенного актера-эмигранта, одного из пророков современного театра.
Меня Чехов спасал не раз.
Мертвая точка! Когда вопреки накату довольно благополучной ежедневности возникает вопрос: «Зачем театр? Чем занимаемся?» В такие минуты хочется просто выйти из этого помещения, называемого театром, в котором всегда есть некоторая затхлость, непроветренность от присутствия больших толп людей, некоторая пыльность, хочется закрыть за собою дверь и уйти, не оборачиваясь, далеко.
Остановись! Ведь лучшие минуты твоей жизни тоже связаны с театром – в зрительном зале или на сцене. Когда «далеко становится видно окрест», когда вдруг предощущаешь, что есть ответ на вопрос о смысле бытия, что Высший замысел не витает в небесах, а осуществляется здесь, на земле, рассеян в людях и может! – может быть выражен!»
Это только секунда. Но она важна. Важнее многих месяцев обыкновенной унылости. Ее нужно вспомнить, вернуть! Как?
Ясная мысль, волевой импульс, мгновение открытия рождают хорошо сформованный простой и выразительный жест. Но актер может воссоздать этот жест искусственно, сформовать его, пользуясь силой своего воображения. И... прислушаться – как откликнется весь организм на такой жест. В жизни воля порождает жест. В искусстве жест может породить волю.
Чехов говорит: очень важно уметь превратить метафорическое выражение в реальное действие. И вот пример: потерян смысл. Надо схватить смысл. Как в бытовом разговоре обычная метафора: «Ну, ты схватываешь смысл? –- Схватываю».
Вот и сделай жест – схвати!
Пальцы удерживают что-то воображаемое. Рука не стиснута в кулак, ибо там, внутри, – содержимое. Не мудрствуй многослойно. Скажи про себя: «Я схватил смысл! Вот он!» — никакого мышечного напряжения, ибо он хрупок. Но его надо удержать, может выскользнуть. А как при этом расположилась голова? Куда взгляд? На кулак? – Не обязательно. Может быть, на верх, в небо? – Может быть. Но проверим, не слишком ли романтично, отчасти показное... и шея слишком напряглась... освободить, освободить мышцы. Или взгляд внутрь себя, к себе в душу? – Возможно.
Поиск должен идти быстро и сосредоточенно. Включена тонкая подстройка, которая и есть ежедневная работа актера. И результат работы – психологический жест (ПЖ), понятие, введенное Михаилом Чеховым, несколько тяжеловесное по названию, но крайне важное. Это один из наиболее часто употребляемых инструментов метода.
Что же он есть такое?
В минуты кризисов, в тяжкие периоды, когда кажется, что никакой профессии у тебя нет, ничего не умеешь, когда кажется, что удача и неудача – все игра случая, когда теряешь смысл своего труда, – я обращался к творчеству Михаила Чехова. Несколько встреч с Георгием Семеновичем Ждановым (ему посвящена книга «О технике актера»). Жданов получил метод из первых рук и упрямо применял его в скромном «Тренинг-тиэтр» в Лос-Анджелесе, – эти встречи укрепили меня в избранном пути. И как актер, и как режиссер я многократно пользовался и «репетированном в воображении», и созданием и сменой атмосфер в чеховском понимании, и, конечно, психологическим жестом – самой, может быть, трудной и индивидуально постигаемой частью метода.
Интересная ситуация для проверки прочности метода возникла у меня зимой 91-го года в обстановке, которая в профессиональном смысле может быть названа экстремальной. Я работал в Париже, в театре Бобиньн в среде франкоязычных коллег. В пьесе Анского «Дибук» репетировал роль чудотворного раввина Азриэля. Роль начинается с большого монолога – минут шесть. Старый человек рассуждает вслух о строении мира, о четырех высших святынях, которые только раз в году, в день праздника Киппур, соединяются. Малейшая нечистота помыслов, малейший грех в это мгновение – может разрушить мир... Но - идет дальше его мысль – всякое место на земле, где человек поднимает глаза к Богу, — свято и всякий человек в искреннем порыве – свят!
И тогда – всякий день есть день Судный, и грех любого человека может разрушить — великое создание Бога. От того, как начнешь, зависит вся дальнейшая роль – большая и сложная. Если будет неубедительно или просто скучно вступление, дальше уже ничего не доказать.
Режиссеры (М. Лейзер и П. Корье) предлагают и настаивают – Азриэль весь монолог произносит неподвижно, сидя за громадным столом. Язык не родной – французский. Магическим голосом, который заставил бы слушать монолог, как красивое пение, я не располагаю. Можно сказать: ну, содержание богатое, оно само за себя скажет. Сказать можно, но нельзя сделать – профессионалы знают, что сцена требует театра и никакие умные мысли сами по себе зрителями просто не воспринимаются.
Что же делать актеру?
По современной французской школе, на которой настаивают режиссеры, – добиваться максимальной концентрации на тексте.
По русской школе – найти в этой неподвижности действие.
Конкретно, по Чехову, – найти психологический жест, в котором связаны атмосфера, особенности характера персонажа и образ целого – стиль, жанр, цель данной пьесы.
Жанр – трагическая легенда.
Атмосфера – просветленный покой субботнего вечера. Громадные шкафы со старинными книгами. За бесконечно длинным столом всего двое – Азриэль и странник, проводящий субботу в его доме. Атмосферу нужно чувствовать, но ее нельзя «играть». ПЖ должен «разрезать» атмосферу. Не покой, а тревогу он должен выразить. Он должен готовить смену атмосфер. Через шесть минут случится ужасное – явится Дибук, дух мертвого, вселившийся в живую душу.
Азриэль не знает этого, но предчувствует: его опыт, его интуиция подсказывают — покой и твердость мироздания обманчивы. В этом направлении движется мысль. Вот определилось – что происходит.
Но ПЖ включает в себя и поиск формы - как именно происходит? Идет работа. В реальных пробах и в воображении то же:
... локти на стол и, закрыть лицо руками... – плоско! просто горюющий человек. Мелко для Азриэля.
... руки на столе лежат свободно, кисти слегка жестикулируют, помогая речи... нет! – доклад, информация.
... руки вцепились в край стола... слишком натужно, не соответствуют длинному плавному тексту.
Ошибка, ошибка, ошибка... Нельзя «пристраивать» руки, нужно думать о координации в целом.
... он смотрит... куда? В небо? – Нет. На своего гостя? – Нет! Тогда все превратится в обычный разговор... В зрительный зал?.. В себя?.. – Или разглядывает еле видимую царапину на столе?..
Проба... проба... проба...
И вдруг в этом напряженном направленном поиске организм откликается: он сидит не прямо, не в фас к зрителям и к столу. Он слегка развернут... повернул и не много наклонил к плечу голову... Почему?.. Повторим этот ПЖ, чтобы понять – почему?
Он слушает. Он слушает тишину и ждет, что раздадутся шаги! И придет беда! Старый человек не доверяет своим ушам – может быть, шаги уже звучат, а он не слышит? Но он верит своему предвидению: они прозвучат!
Значит, даже не слушает, а вслушивается!
Его монолог – борьба между тем, что он видит и знает, и тем, что вот-вот услышит и что покрыто грозной тайной.
...кисти рук ровно лежат на коленях – опора, привычка быть сильным...
...а ноги в белых чулках и лаковых туфлях?.. они тоже стоят ровно и твердо на земле, созданной Богом...
...или... одна нога подвернута... чуть... она просто побаливает у старого человека, и давно уже любая обувь стала неудобной...
Проба... проба... проба... иногда она занимает минуту... две... и французы с некоторым изумлением наблюдают, как я раскладываю руки на столе, медленно верчу головой, не спеша начать действие... Иногда проба вовсе не занимает времени или - ничтожные доли секунды — десятки вопросов действием тому образу, который начинает проявляться в глубине... воображения сознания?.. подсознания?.. души?..
Мы с режиссером старались понять друг друга и помочь. Но на каком-то этапе я понял, что у нас не только разные подходы, но разные цели. Одно направление – с максимальной интенсивностью вложить себя в заданное состояние. Требуется постоянное и все большее нагнетание «концентрации». Другое направление - поверить, а затем ощутить объективность существования персонажа. Увидеть мысленно себя со стороны. При всей условности театра — это он сидит за своим столом и думает свои мысли. Это сценическая реальность. Распределение энергии более сложное, чем в первом случае, – чередуются сильные и слабые доли – как в музыке и... как в жизни.
Разумеется, результат был компромиссом – как всегда в театре, в этом нет ничего зазорного. Надеюсь, меня затем и позвали, чтобы я продемонстрировал свое понимание театра, а они показали – свое. Обмен произошел. Мы играли успешно. Мне было интересно: у них многому можно поучиться. Французский театр имеет замечательных актеров, он прекрасно посещается зрителями. Я уж не говорю о высоком вкусе, чувстве меры, владении словом.
Но... так случилось, что именно в Париже я в полной мере осознал, каким сокровищем владеем мы – нашей школой. Я убедился и в который раз уверился в громадных, еще далеко не освоенных возможностях театра, который сперва явил миру в собственном творчестве, а потом аналитически препарировал и оставил в наследство великий артист Михаил Александрович Чехов.
|
школа
